_______________

* Дзержинский по-дружески звал Ивана Каляева Яцеком.

...Ах, память, память! Духовная категория куда более страшная по своей взрывоопасности, чем тонны динамита; если взрывчатка может разложиться, сделаться рыхлой массой, без запаха и вкуса, то память уничтожить нельзя, - вечная категория, всяческое умолчание лишь укрепляет ее мощь, делая по прошествии лет все более страшной для безнравственных тиранов, лишенных социальной идеи и человеческой порядочности.

III

Получив через верных друзей пропуск на процесс по делу бывших членов первой государственной Думы, Дзержинский зашел в писчебумажную лавку Лилина, что на Невском, спросил у приказчика два маленьких блокнота и дюжину карандашей.

Молодой сонный парень, в поддевке, бритый под горшок, но в очках, завернул требуемое в бумажный срыв, назвал цену и лающе, с подвывом зевнул.

- Вы карандаши, пожалуйста, заточите, - попросил Дзержинский, - они мне потребуются в самом близком будущем.

- Придете домой и обточите, - ответил приказчик.

- Тогда, быть может, у вас есть бритва? Я это сделаю сам, с вашего разрешения. На улице достаточно сильный мороз...

Приказчик осклабился:

- Что, русский мороз не для шкуры ляха?

Дзержинский осмотрел его круглое лицо: бородка клинышком тщательно подстриженные усы, сальные волосы, глаза маленькие, серые, круглые, в них нескрываемое презрение к л я х у, который и говорит-то с акцентом.

- Где хозяин? - спросил Дзержинский холодно. - Извольте пригласить его для объяснения...

Приказчик как-то враз сник. Дзержинскому показалось даже, что волосы его стали еще более маслянистыми, словно бы с а л и л и с ь изнутри, от страха.